Военная перестройка экономики России: тяжелое наследство и возможности послевоенного перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся главным содержанием повестки любой власти, которая всерьез захочет изменить курс и заняться восстановлением страны.

Прежде чем разбирать набор послевоенных вызовов, важно определить точку зрения. Экономическое наследство войны можно описывать через макропоказатели, отраслевую статистику или качество институтов. Здесь акцент смещен на то, как все это почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода. Именно массовое восприятие, а не только динамика ВВП или бюджета, в итоге определит судьбу любых реформ.

Наследство, с которым придется иметь дело, противоречиво. Война не только разрушала — параллельно она создавала вынужденные точки адаптации, которые при других политических условиях могут превратиться в опоры для перехода. Речь не о поиске «положительных сторон» в катастрофе, а о трезвом описании стартовой позиции — со всем грузом проблем и с потенциальными, пусть условными, ресурсами для разворота.

Несправедливо описывать российскую экономику образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% общей стоимости вывоза. В его структуре были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годами формировался реальный диверсифицированный сегмент, дававший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на мировых рынках.

Самый сильный удар пришелся именно по этому сектору. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021 года. Особенно пострадала высокотехнологичная часть: экспорт машин и оборудования в 2024‑м оказался на 43% ниже довоенного показателя. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки в значительной степени закрылись: машиностроение и авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкции ограничили доступ к критически важным технологиям, без которых обрабатывающая промышленность теряет конкурентоспособность. Парадокс состоит в том, что под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала надежду на настоящую диверсификацию, тогда как экспорт нефти и газа, благодаря перенаправлению потоков, удержался куда лучше. Сырьевая зависимость, которую предыдущие годы пытались хотя бы смягчить, стала еще более выраженной — причем на фоне потери рынков, куда раньше шла продукция с более высокой добавленной стоимостью.

Сужение внешних возможностей наложилось на старые деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Двадцать лет жесткой бюджетной политики, при всей ее макроэкономической логике, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: ветшающий жилищный фонд, изношенные дороги и коммунальные сети, дефицит современной социальной инфраструктуры.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы лишались налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из центра. Это не только политический, но и экономический фактор: местные власти без собственных ресурсов и полномочий не в состоянии создавать нормальные условия для бизнеса и выстраивать стимулы развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно: суды все хуже защищали контракты и собственность от произвольных вмешательств государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Это прежде всего экономическая проблема: в среде, где правила меняются по решению силовых структур, не появляются долгосрочные инвестиции. Появляются короткий горизонт планирования, офшорные схемы и уход бизнеса в серую зону.

Война добавила к этому несколько новых процессов, качественно изменивших ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — расширение госсектора, рост налоговых изъятий и административного контроля, с другой — разрушение механизмов рыночной конкуренции.

Малый бизнес сначала получил новые ниши после ухода иностранных компаний и на волне спроса на обход санкций. Но к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие процентные ставки по кредитам и общая непредсказуемость перекрывают эти шансы. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал владельцам небольших предприятий: в нынешней модели экономики им все труднее оставаться независимыми предпринимателями.

Менее заметная, но принципиальная проблема — накопленные дисбалансы «военного кейнсианства». Мощный рост бюджетных расходов в 2023–2024 годах обеспечил формальные показатели роста, но этот рост почти не сопровождался расширением предложения гражданских товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую Центральный банк пытается подавлять высокими ставками, не влияя при этом на главный источник давления — военные траты. Запретительная ключевая ставка душит кредитование в гражданской экономике, но не останавливает оборонные программы. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданский сектор стагнирует. Этот дисбаланс сам собой не исчезнет; его придется целенаправленно выправлять в переходный период.

Официальная безработица находится на рекордно низком уровне, но за этим показателем скрывается куда более сложная картина. В оборонном комплексе занято около 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны в эту сферу дополнительно пришли порядка 600–700 тысяч работников. Оборонные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданский сектор зачастую не может конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных создавать инновации, переключается на выпуск продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

При этом не стоит преувеличивать масштаб военной перестройки. ВПК — не вся экономика и даже не ее основная часть по суммарному выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно оборонный сектор стал главным источником роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что почти единственный растущий сегмент производит то, что не создает ни долгосрочных активов, ни гражданских технологий, а просто сгорает в ходе боевых действий.

Дополнительный удар по рынку труда нанесла эмиграция, лишившая страну значительной части наиболее мотивированных и мобильных специалистов.

В переходный период рынок труда окажется в парадоксальной ситуации: гражданские отрасли, которые будут расти, испытают дефицит квалифицированных кадров, в то время как в сокращающемся оборонном секторе возникнет избыток занятых. Между этими сегментами не существует автоматического перетока: рабочий на оборонном заводе в депрессивном моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста нового гражданского производства.

Демографическая проблема тоже началась не с войны. Страна уже входила в фазу старения, низкой рождаемости и сужения трудоспособной группы. Военные действия превратили долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Для смягчения последствий потребуются годы, масштабные программы переобучения и продуманная региональная политика. Даже при самых удачных решениях демографический след войны будет ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — будущее оборонного комплекса в сценарии перемирия без смены политического курса. Военные расходы, вероятно, снизятся, но не радикально. Логика поддержания высокой «боеготовности» на фоне нерешенного конфликта и нарастающей мировой гонки вооружений сохранит значительный уровень милитаризации. Одно лишь прекращение огня не устраняет структурные искажения, а только чуть уменьшает их остроту.

Уже сейчас заметно и другое: происходит фактическая смена экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, усиление контроля государства над частным бизнесом — элементы мобилизационной экономики, выстраиваемой не одним указом, а суммой повседневных решений. Чиновникам в условиях нарастающего дефицита ресурсов проще действовать именно так, решая задачи, спускаемые сверху.

Когда такая практика накапливает критическую массу, повернуть процесс вспять становится очень трудно — примерно так же, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации фактически невозможно было вернуться к рыночной логике НЭП.

Параллельно внешний мир резко изменился. Пока в России шло выжигание ресурсов и деградация рыночных институтов, в глобальной экономике сменилась не только технологическая, но и базовая логика. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во многих странах уже дешевле традиционной. Автоматизация делает рентабельным то, что десять лет назад казалось экономически бессмысленным.

Это не набор отдельных инноваций, а смена реальности, которую можно понять только участвуя в ней — через собственный опыт адаптации, ошибки и выработку новых интуиций. Россия во многом выпала из этого процесса не из‑за отсутствия информации, а из‑за отсутствия полноценного участия.

Отсюда важный вывод: технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и компетенций, который можно частично закрыть импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный зазор. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ — обычный рабочий инструмент, энергопереход — свершившийся факт, а коммерческий космос — часть инфраструктуры, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

Преобразования в России начнутся уже в мире с другими правилами игры. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает вложения в человеческий капитал и привлечение диаспоры не просто желательным шагом, а структурной необходимостью: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, никакой идеальный набор решений не обеспечит устойчивого развития.

При всех масштабах разрушений выход из кризиса возможен. Важно видеть не только накопленный груз проблем, но и то, на что можно реально опереться после войны и смены политических приоритетов. Главный ресурс восстановления — это не то, что трудно, но все же сформировалось в годы конфликта, а то, что откроется при нормализации: восстановление торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, уход от запретительно высоких ставок. Именно от этого зависит основная часть «мирного дивиденда».

Одновременно несколько лет вынужденной адаптации создали несколько внутренних опор — при принципиальной оговорке: это не готовые ресурсы, а лишь условный потенциал, который реализуется только при изменении институтов.

Первая опора — дорогой труд и дефицит рабочей силы. Война ускорила переход к ситуации, когда человеческий ресурс стал острым ограничением. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонный сектор резко сузили предложение рабочей силы. Без войны этот процесс тоже бы шел, но медленнее. Для экономики это не подарок, а жесткое давление, однако экономическая теория и практика давно показали: дорогой труд стимулирует автоматизацию и технологическое обновление. Когда расширять штат дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Но этот механизм сработает только при доступе к современным технологиям и оборудованию; без них дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию.

Вторая опора — капитал, заблокированный внутри страны. Раньше при признаках нестабильности он уходил за рубеж, теперь во многом вынужден оставаться. При наличии реальной защиты прав собственности эти средства могут стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий «запертый» капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы, не работая на развитие.

Третья опора — разворот к локальным поставщикам. Санкции заставили крупный бизнес строить цепочки снабжения внутри страны там, где прежде все закупалось за рубежом. Несколько крупных компаний вложились в формирование новых производственных цепочек, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Появились зачатки более разнообразной промышленной базы. Но это станет устойчивым преимуществом лишь при восстановлении конкурентной среды; в противном случае локальные поставщики превратятся в новых монополистов под защитой государства.

Четвертая опора — изменившиеся политические рамки для государственных инвестиций. На протяжении десятилетий всякая дискуссия о промышленной политике, крупных инфраструктурных программах или бюджетных вложениях в человеческий капитал упиралась в жесткий барьер: «государство не должно вмешиваться, важнее резервы». Этот подход частично сдерживал коррупцию, но одновременно блокировал проекты развития. Война разрушила этот барьер худшим образом, но тем самым открылось окно возможностей для целевых государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. При этом расширение государства как собственника и регулятора по‑прежнему опасно и должно быть ограничено, а фискальная стабильность — сохранить статус цели, пусть и на горизонте нескольких лет, а не первого года перехода.

Пятая опора — расширение географии деловых связей. В период изоляции компании выстраивали новые каналы сотрудничества со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии и Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но такие связи уже существуют на уровне конкретных людей и предприятий. При изменении политического курса их можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества вместо нынешней модели, в которой Россия в значительной мере продает сырье по заниженным ценам и покупает импорт по завышенным.

Все эти опоры не работают автоматически и не дают эффекта поодиночке. Каждая требует одновременно правовых, институциональных и политических изменений — и каждая несет риск вырождения: дорогой труд без доступа к технологиям ведет к стагфляции, запертый капитал без защиты прав — к омертвлению активов, локализация без конкуренции — к новым монополиям, активное государство без контроля — к росту ренты. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок все исправит сам: нужно сознательно создавать условия, при которых потенциал сможет раскрыться.

Есть еще одно важное измерение. Экономическое восстановление — не только технический процесс. Его политический результат определит не узкая элита и не активные меньшинства, а большинство домохозяйств, для которых критичны стабильные цены, доступность работы и предсказуемый порядок повседневной жизни. Это люди без сильной идеологической мотивации, но крайне чувствительные к любым серьезным сбоям. Именно они обеспечивают повседневную легитимность власти и именно по их ощущениям новый порядок будет получать или терять поддержку.

Чтобы понять риски переходного периода, важно точнее определить, кого можно считать «бенефициарами военной экономики» в широком смысле — не как тех, кто был заинтересован в продолжении боевых действий, а как группы, чье текущее благосостояние прямо или косвенно связано с военной моделью.

Первая группа — семьи контрактников, получающих значимую часть доходов за счет военных выплат. С окончанием войны их располагаемые средства быстро и заметно сократятся; по различным оценкам, речь может идти о 5–5,5 млн человек.

Вторая группа — работники оборонного комплекса и связанных с ним производств, всего около 3,5–4,5 млн человек. С учетом семей это уже 10–12 млн. Их занятость сейчас опирается на военный заказ, но многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии можно использовать в гражданских отраслях.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, которые получили новые возможности из‑за ухода иностранных брендов и ограничений на импорт. К ним можно отнести и бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос из‑за резкого сокращения зарубежных поездок. Называть таких людей «выгодоприобретателями войны» некорректно: они скорее выполняли задачу адаптации экономики к новым условиям и накопили опыт, полезный в послевоенный период.

Четвертая группа — предприниматели, которые выстраивали схемы параллельного импорта и обходных логистических маршрутов, помогая производителям работать под давлением санкций. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми годами: тогда возникли шаттл‑бизнес и сложная инфраструктура бартерных расчетов, находившиеся в серой зоне и сопряженные с высокими рисками, но при этом очень прибыльные. В более здоровой институциональной среде накопленные навыки могут быть перенаправлены на развитие открытой экономики — примерно как легализация частного предпринимательства в начале и середине 2000‑х.

Данных для точной оценки численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что в сумме, с учетом членов семей, речь идет минимум о 30–35 млн человек.

Главный политико‑экономический риск переходного периода в том, что если для большинства людей послевоенный этап станет временем падения доходов, роста цен и ощущения хаоса, то демократизация будет воспринята как режим, который принес свобод больше активному меньшинству, а основной массе — инфляцию и неопределенность. Именно так для многих выглядят 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», который стал опорой нынешней системы.

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, с их страхами и ожиданиями. У разных групп «бенефициаров» военной экономики — разные риски и разные запросы, требующие адресного подхода.