«Интернет как базовая потребность»: как российские подростки живут под блокировками и мобильными отключениями

По ее словам, за последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось ощущение изоляции, а вместе с ним – тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы окажутся недоступны дальше. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой базовой частью жизни, как для ее поколения.

Блокировки влияют и на безопасность: во время сообщений о воздушной тревоге на улице перестает работать мобильный интернет – ни с кем не связаться. Марина пользуется приложением Telega, которое на ее телефонах помечается как потенциально опасное, но продолжает это делать, потому что оно хоть как‑то работает на улице.

Ее ежедневная рутина – постоянное переключение VPN: включить, чтобы открыть TikTok, выключить, чтобы зайти во VK, снова включить ради YouTube. Это утомляет. При этом сами VPN‑сервисы тоже регулярно блокируют, из‑за чего приходится постоянно искать новые.

Ограничения затрагивают и привычные сервисы. Марина говорит, что выросла на YouTube: это был и остается ее основным источником информации. Когда платформу начали замедлять, она ощутила это как попытку отнять часть жизни. Сейчас продолжает смотреть ролики там и в Telegram‑каналах.

Музыка тоже стала проблемой: некоторые треки исчезают из‑за ограничений, их приходится искать на других платформах. Раньше Марина пользовалась «Яндекс Музыкой», теперь переключается на SoundCloud или ищет способы оплачивать Spotify.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе, особенно когда действуют только «белые списки». Бывало, что не открывался даже популярный сервис для подготовки к ЕГЭ.

Больно ударила блокировка Roblox. Марина говорит, что это был важный инструмент социализации: там у нее появились друзья. После блокировки общение пришлось перенести в мессенджеры, а сама игра плохо работает даже при подключенном VPN.

При этом серьезного дефицита информации она не ощущает. Напротив, кажется, что в TikTok и Instagram стало больше взаимодействия с пользователями из других стран. Если в 2022–2023 годах российское информационное поле выглядело замкнутым, то сейчас она видит больше контента, например, из Франции и Нидерландов – возможно, потому что люди сознательно ищут зарубежные материалы и стараются наладить диалог.

Марина считает, что для ее поколения обход блокировок стал базовым навыком. Никто не хочет переходить в государственные мессенджеры, все используют сторонние сервисы. С друзьями они даже обсуждали, как будут поддерживать связь, если заблокируют почти все привычные приложения – доходило до идей общения через Pinterest. По ее наблюдениям, старшим людям проще смириться с ограничениями и уйти в любой доступный сервис, чем разбираться с обходами.

При этом Марина не верит, что подростки из ее окружения готовы выходить на акции против блокировок: обсуждать проблему готовы многие, но переходить к действиям боятся – из‑за возможных последствий. Пока речь только о разговорах, ощущение опасности не так сильно.

По поводу навязываемого мессенджера «Макс» Марина говорит, что в школе их пока не заставляют переходить на него, но она боится, что это начнется при поступлении в вуз. Однажды ей все‑таки пришлось установить приложение – чтобы узнать результаты олимпиады. Она указала вымышленную фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила программу. Если придется пользоваться снова, будет максимально сокращать объем личных данных. Небезопасность она ощущает в первую очередь из‑за слухов о слежке.

Будущее Марина представляет туманно. Ей кажется, что блокировок станет только больше, VPN могут попытаться перекрыть полностью, и обходные пути поиска информации сильно усложнятся. В крайнем случае, говорит она, перейдет на VK и обычные SMS, будет искать новые приложения и форматы. Она уверена, что со временем сможет адаптироваться.

Марина мечтает стать журналисткой, поэтому сознательно окружает себя разными источниками информации и следит за мировыми событиями. Любит познавательный контент и уверена, что даже в нынешних условиях можно найти себя в профессии – в сферах, не связанных напрямую с политикой. При этом она не планирует уезжать из России: у нее нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родине. Задуматься о переезде, по ее словам, ее могли бы заставить только чрезвычайные обстоятельства вроде глобального конфликта.

Для Алексея Telegram стал центром повседневной жизни: там новости, общение с друзьями и школьные чаты с одноклассниками и учителями. Он говорит, что не чувствует полной отрезанности от интернета, потому что и школьники, и учителя, и родители уже научились обходить блокировки. Это стало рутинным навыком. Алексей даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока до этого не дошел.

Блокировки, тем не менее, он ощущает постоянно. Чтобы просто послушать музыку на заблокированном SoundCloud, приходится включать один сервер, затем другой. А для входа в банковское приложение VPN нужно отключать – оно с ним не работает. Все время приходится «дергаться» между разными настройками.

Учеба тоже страдает. В его городе интернет на улице отключают почти ежедневно. Тогда недоступен электронный дневник: бумажных уже давно нет, а сам сервис не входит в «белые списки». В школьных чатах в Telegram обсуждают домашнее задание и смотрят расписание, но когда мессенджер начинает «падать», даже это становится проблемой. Итог – рискуешь получить плохую оценку просто потому, что не смог узнать задание.

Особенно Алексея раздражают официальные объяснения ограничений. Ему говорят, что все это якобы делается ради борьбы с мошенниками и безопасности пользователей, но затем в новостях появляются сообщения, что те же мошенники свободно действуют и в «разрешенных» сервисах. Еще больше его задевают заявления местных чиновников в духе: «вы мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». По словам Алексея, подобные формулировки только усиливают напряжение.

Со временем он привык и иногда ловит себя на безразличии, но раздражение возвращается, когда снова приходится запускать VPN, прокси и другие инструменты только для того, чтобы пообщаться или поиграть.

Сильнее всего его задевает чувство отрезанности от внешнего мира. Раньше у него был друг из Лос‑Анджелеса – теперь связаться с ним стало куда сложнее. В такие моменты Алексей ощущает уже не просто бытовое неудобство, а настоящую изоляцию.

Про призывы выйти на акции протеста против блокировок 29 марта он слышал, но участвовать не собирался. Ему кажется, что большинство людей испугались, поэтому ничего масштабного не произошло. Его окружение – в основном подростки до 18 лет, которые сидят в Discord через обходные инструменты, общаются и играют. Им не до политики, и в целом есть ощущение, что все происходящее – «не про них».

Планов Алексей строит немного. Он заканчивает 11 класс и хочет поступить «хотя бы куда‑то». Специальность выбрал прагматично – гидрометеорология, потому что лучше всего знает географию и информатику. При этом боится, что может не пройти из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий. В будущем собирается зарабатывать в бизнесе, а не по специальности – рассчитывает на личные связи.

Идею переезда за границу он раньше рассматривал – думал о США. Сейчас максимум, о чем размышляет, – Беларусь как более простой и дешевый вариант. Но все же он склонен остаться в России: здесь родной язык, знакомые люди и привычная среда, а адаптация в другой стране кажется ему слишком сложной. Уехать, по его словам, он был бы готов только при появлении персональных ограничений вроде статуса «иноагента».

Алексей уверен, что за последний год ситуация в стране ухудшилась и дальше будет только жестче – пока «что‑то серьезное» не произойдет либо «сверху, либо снизу». Люди недовольны, это обсуждается, но до действий почти не доходит: всем страшно. Если же когда‑нибудь полностью перестанут работать VPN и обходы, его жизнь, по его словам, превратится не в жизнь, а в «существование» – хотя, как он добавляет, «мы и к этому привыкнем».

Для нее Telegram и другие онлайн‑сервисы – не дополнение, а ежедневный минимум. Особенно тяжело, когда вне дома, чтобы просто войти в привычные приложения, приходится каждый раз что‑то включать и переключать.

Эмоционально это прежде всего раздражает, но добавляет и тревоги. Елизавета много занимается английским, старается общаться со сверстниками из других стран. Когда те спрашивают о ситуации с интернетом в России, ей становится странно и неловко от мысли, что где‑то люди вообще не знают, что такое VPN и почему его нужно включать почти для каждого приложения.

За последний год она особенно остро почувствовала изменения, когда в Москве начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда перестает работать не отдельный сервис, а буквально все: достаточно выйти из дома – и связи нет. На любые действия уходит больше времени, чем раньше. Ее обходные схемы не всегда срабатывают с первой попытки, а большинство контактов у нее именно в Telegram, поэтому при каждом отключении общение рассыпается.

VPN и другие инструменты обхода стабильно не работают. Бывает, есть буквально одна свободная минута, чтобы что‑то сделать, – и именно в этот момент ничего не подключается ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки.

При этом включение VPN стало автоматическим действием, не требующим лишних усилий. На телефоне он запускается буквально одной кнопкой – Елизавета иногда даже не отслеживает, как именно каждый раз его включает. Для Telegram она настраивает прокси и несколько серверов: сначала проверяет, какой работает, если нет – отключает и переходит к VPN.

Такая «автоматизация» касается и игр. Например, чтобы поиграть в Brawl Stars, который оказался недоступен, на iPhone ей пришлось настроить отдельный DNS‑сервер. Теперь перед запуском игры она по привычке заходит в настройки, включает нужный профиль и только потом открывает приложение.

Учебе блокировки тоже серьезно мешают. На YouTube – множество обучающих видео, лекций по обществознанию и английскому, которые она смотрит или слушает фоном. Но на планшете, с которого она обычно учится, сервис то долго грузится, то вовсе не открывается. В результате вместо того, чтобы сосредоточиться на материале, приходится думать о том, как вообще добраться до нужной информации. Российские платформы типа Rutube, по ее словам, не содержат необходимого ей контента.

В качестве развлечений Елизавета смотрит блоги на YouTube, в том числе о путешествиях, следит за американским хоккеем. Сейчас в России появились энтузиасты, которые ловят зарубежные трансляции и переводят их на русский – благодаря этому матчи хоть и с задержкой, но можно смотреть.

По ее наблюдениям, молодежь гораздо лучше разбирается в обходах блокировок, чем старшее поколение, но многое зависит от личной мотивации. Некоторым взрослым трудно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже про настройку прокси. Родители Елизаветы неохотно тратят на это силы: мама просит ее установить и настроить VPN. Среди ровесников же почти все знают, что делать, – кто‑то программирует собственные решения, кто‑то ориентируется на советы друзей. Взрослые, которым нужна информация, часто обращаются к детям за помощью.

Однажды Елизавета остро почувствовала хрупкость всех этих схем: ее основной VPN в очередной раз перестал работать, и она потерялась в городе, не сумев открыть карты и написать родителям. Пришлось искать Wi‑Fi в метро. После этого она сменила регион в магазине приложений, воспользовалась номером знакомой из Эстонии, выдумала адрес и скачала альтернативные VPN‑приложения. Некоторые из них работали недолго и тоже «отваливались». Сейчас у нее платная подписка, которую она делит с родителями, но и там приходится постоянно менять серверы.

Елизавета признается, что больше всего ее пугает необходимость постоянно быть в напряжении ради базовых вещей. Еще несколько лет назад она не могла представить, что смартфон в любой момент может превратиться в «кирпич». Мысль о том, что однажды может перестать работать вообще все, кажется ей особенно тревожной.

Если VPN окончательно заблокируют, она не представляет, как будет жить. Контент, который она получает через него, уже занимает большую часть ее жизни – и это касается не только подростков. Интернет, по ее словам, позволяет общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают и что происходит в мире. Без этого человек остается в узком, замкнутом пространстве – дом, учеба, и ничего больше. В таком сценарии, предполагает она, большинство просто перейдет во VK – только не в «Макс», который многие воспринимают как «крайнюю меру».

Елизавета слышала о призывах выйти на протесты против блокировок в марте, но ее преподавательница прямо сказала, что им лучше никуда не ходить. У нее есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться спецслужбами, чтобы понять, кто готов выйти, и «поставить галочку» на этих людях. Большинство ее знакомых – несовершеннолетние, поэтому они не готовы рисковать. Сама она, как призналась, тоже вряд ли пошла бы – из соображений безопасности, хотя внутреннее желание выразить несогласие иногда появляется.

В ее окружении много скепсиса и агрессии: она часто слышит от сверстников фразы вроде «опять либералы», «слишком „woke“» – и это говорят подростки. Елизавету это вводит в ступор: она не понимает, связано ли это с влиянием семей или с усталостью, которая превращается в цинизм и ненависть. Свою позицию она формулирует просто: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда она вступает в споры, но редко – видит, что многие уже не готовы менять мнение, а их аргументы ей кажутся слабым.

Думать о будущем ей очень тяжело. Она всю жизнь прожила в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми – и не понимает, где окажется через пять лет. Постоянно размышляет, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых тоже непросто: они жили в другое время и сами не знают, что советовать.

Учебу за границей Елизавета рассматривает почти каждый день – не только из‑за блокировок, но и из‑за ощущения общей ограниченности: цензура фильмов и книг, статус «иноагентов», отмена концертов. У нее устойчивое ощущение, что ей не дают увидеть полную картину и многое скрывают. При этом она боится оказаться одной в другой стране. Иногда переезд кажется ей единственно правильным выходом, иногда – всего лишь романтизацией, где «там» кажется лучше просто потому, что это не «здесь».

Она вспоминает 2022 год, когда из‑за начавшейся войны спорила почти со всеми в чатах. Тогда казалось, что большинство не хочет происходящего. Сейчас, после множества разговоров с разными людьми, у нее уже нет такой уверенности – и это чувство все сильнее перевешивает то, что она любит в своей стране.

Для Егора необходимость постоянно включать VPN не вызывает уже сильных эмоций – это стало частью повседневности. Тем не менее, в жизни это мешает: VPN то не соединяется, то требует постоянного переключения, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские сервисы, наоборот, с ним не работают.

Серьезных провалов в учебе из‑за этого он не вспоминает, но небольшие истории случаются. Однажды он списывал информатику: отправил задание в ChatGPT, дождался ответа, но нужного кода так и не получил – соединение оборвалось из‑за отключившегося VPN. Тогда он просто перешел к другой нейросети, которая работала без обходов. Похожим образом иногда не получалось связаться с репетиторами, но, признается Егор, иногда он и сам этим пользовался – делал вид, что «телеграм не работает», и игнорировал сообщения.

Помимо нейросетей и Telegram, ему часто нужен YouTube – и для учебы (разборы тем), и для сериалов и фильмов. Сейчас он, например, пересматривает кинофраншизу Marvel в хронологическом порядке. Иногда он смотрит не на YouTube, а на «VK Видео» или находится на других площадках через поиск. Также заходит в Instagram и TikTok. Читать он предпочитает либо бумажные книги, либо электронные версии в «Яндекс Книгах».

Из способов обхода Егор использует только VPN. Его друг, например, скачал альтернативное приложение для доступа к Telegram без обходов, но сам Егор пока не пробовал.

Он уверен, что именно молодежь активнее всех обходит блокировки. Кому‑то это нужно для общения с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на контенте в соцсетях. По его ощущениям, пользоваться VPN уже умеют все – без этого, говорит он, «никуда не зайдешь и ничего не сделаешь, разве что поиграешь в простые игры».

Прогнозы на будущее он не строит. Слышал, что власти обсуждают ослабление блокировок Telegram из‑за недовольства людей. Считает, что сам по себе этот мессенджер не выглядит чем‑то, что «дискредитирует государственные ценности».

О митингах против блокировок Егор, по его словам, практически не слышал – и друзья тоже. Даже если бы знал, вряд ли пошел бы: родители не одобрили бы, а сам он не особенно интересуется политикой и сомневается, что его голос там был бы важен. К тому же, по его логике, протестовать только ради Telegram странно, когда есть проблемы, которые кажутся серьезнее, хотя он и признает, что когда‑то нужно с чего‑то начинать.

Политика, говорит он, ему никогда не была интересна. Он знает, что отсутствие интереса считается чем‑то плохим, но признается, что всегда относился к этому без особых эмоций. Сцены, где политики кричат друг на друга, ссорятся и устраивают скандалы, он воспринимает с недоумением. По его мнению, кому‑то этим заниматься необходимо, чтобы не допустить крайностей, но сам он не хочет в этом разбираться. Сейчас он готовится к экзамену по обществознанию и считает, что именно политический блок – его самая слабая тема.

В будущем Егор хочет заниматься бизнесом – с детства стремится походить на деда‑предпринимателя. Глубоко в то, как сейчас обстоят дела с бизнесом в России, он пока не погружался, но предполагает, что многое зависит от выбранной сферы и уровня конкуренции. По его мнению, блокировки по‑разному влияют на экономику: где‑то даже позитивно – при уходе крупных иностранных брендов российские компании получают шанс занять освободившиеся ниши. Но для тех, кто зарабатывает на зарубежных платформах, жизнь стала куда менее предсказуемой: каждый день висит угроза, что в любой момент их бизнес может просто исчезнуть.

О переезде он всерьез не задумывался. Ему нравится жить в Москве: он считает ее более развитой и безопасной, чем многие европейские города, ценит круглосуточную инфраструктуру и ощущение знакомой среды, где живут его родственники и друзья. По его словам, он не хотел бы жить где‑то еще.

Ирина начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов после ареста известного оппозиционного политика. Ее старший брат вовлек ее в обсуждение происходящего, и она начала внимательно следить за новостями. С началом войны поток страшных и абсурдных сообщений стал таким плотным, что, по ее словам, чтение новостей стало разрушать психику: в тот период ей диагностировали тяжелую депрессию.

Примерно два года назад она перестала тратить эмоции на реакции на действия властей – просто «выгорела» и сознательно отошла от постоянного потребления политических новостей.

Новые блокировки вызывают у нее скорее нервный смех. Она признает, что ожидала подобных шагов, но происходящее все равно кажется абсурдным. Ирина – человек, который фактически вырос в интернете: в семь лет у нее уже был сенсорный телефон с доступом в сеть, и с тех пор большая часть ее жизни связана с приложениями и соцсетями. Сейчас многие из них либо замедлены, либо закрыты: Telegram, YouTube, игровые и образовательные платформы. Особое недоумение у нее вызвала блокировка популярного шахматного сайта – «это же шахматы».

Последние несколько лет в ее окружении Telegramом пользуются все – включая родителей и бабушку. Старший брат живет в Швейцарии, и раньше они могли спокойно созваниваться по мессенджерам, сейчас же приходится постоянно искать обходные пути: прокси, модифицированные приложения, DNS‑сервера. При этом Ирина понимает, что некоторые из таких решений могут собирать и передавать данные, но все равно они кажутся ей безопаснее, чем работа строго через VK или государственные сервисы.

Раньше она вообще не знала, что такое прокси и DNS‑настройки, сейчас же в ее жизни выработалась автоматическая привычка постоянно что‑то включать и выключать. На ноутбуке она установила отдельную программу, которая перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход российских ограничений.

Из‑за блокировок страдают и учеба, и отдых. Еще недавно классный чат жил в Telegram, теперь его перенесли во VK. С репетиторами она обычно созванивалась в Discord, но после ограничений пришлось искать альтернативы. Zoom работает более‑менее стабильно, а вот видеосервис крупной российской компании, по ее словам, «катастрофически лагает» и не подходит для занятий.

Особенно болезненной для нее стала блокировка популярного сервиса для создания презентаций. Раньше он был главным инструментом для учебных проектов, теперь пришлось переходить на альтернативы вроде Google Презентаций. Даже для того, чтобы поиграть в Brawl Stars или посмотреть ролик в TikTok по утрам, ей требуются отдельные обходные решения.

Ирина заканчивает 11 класс и признается, что на развлечения у нее остается мало времени: учеба и подготовка к экзаменам забирают почти все силы. Она видит, что почти все ее ровесники умеют обходить блокировки – для них это стало таким же естественным навыком, как использование смартфона. Многие младшие школьники ориентируются в модификациях приложений и настройках лучше старших. С другой стороны, подростки часто помогают преподавателям: ставят им VPN и пошагово объясняют, как пользоваться сервисами, потому что взрослым это дается тяжелее.

Ирина не верит, что государство остановится на уже введенных ограничениях. По ее мнению, еще слишком много «западного» контента остается доступным, и создается впечатление, что кто‑то буквально «вошел во вкус» и стремится усилить дискомфорт для граждан. Она слышала о движении, призывавшем людей выходить на акции против блокировок, но относится к нему с осторожностью – из‑за сомнительных заявлений о «согласованных митингах», которые не подтверждались.

Тем не менее, она отмечает, что на фоне этой кампании набрались смелости и другие активисты, которые пытались провести согласованные акции. Ирина и ее друзья планировали пойти на одну из таких, но в итоге события переносили, возникала путаница, и в ее городе массовый митинг так и не состоялся. Она сомневается, что в нынешних условиях проведение законных протестов в ее регионе вообще возможно, но ценит саму попытку.

Свою позицию Ирина описывает как либеральную. Ее молодой человек и большинство друзей придерживаются схожих взглядов. Для них желание выйти на улицу – это не просто интерес к политике, а попытка хоть как‑то обозначить свою гражданскую позицию, даже понимая, что один митинг вряд ли все изменит.

Будущее в России она видит крайне размытым. Она очень любит страну, культуру и людей, но признает, что при нынешнем политическом курсе не сможет построить здесь безопасную и свободную жизнь. По ее словам, она не хочет «жертвовать всей жизнью только из‑за любви к родине» – слишком высоки риски и слишком сильное давление. Людей, которые не готовы выходить на протесты из‑за страха, она не осуждает – митинги в России, по ее словам, совсем не похожи на то, как это выглядит в Европе.

Ирина планирует поступать в магистратуру в одной из европейских стран и хотя бы на время там закрепиться. Если политическая ситуация в России не изменится, не исключает, что останется за границей навсегда. Чтобы она захотела вернуться, по ее словам, должна смениться власть и ослабнуть авторитарные тенденции. Пока же, как она считает, страна все ближе к жесткой авторитарной модели.

Главное ее личное желание – жить в свободной стране и не бояться сказать «что‑то лишнее», не опасаться даже простого жеста вроде объятий с подругой на улице из‑за возможных обвинений в «пропаганде нетрадиционных ценностей». Давление, по ее словам, тяжело сказывается на психическом здоровье, которое у нее и так не в лучшем состоянии.

Анна признается, что происходящее с интернетом в стране выглядит для нее странно и пугающе. Формально отключения и блокировки объясняют «внешними причинами» и вопросами безопасности, но по тому, какие именно ресурсы ограничивают, ей становится очевидно, что одна из целей – сократить возможности для свободного обсуждения проблем.

Иногда, говорит она, накрывает отчаяние: ей 18 лет, она только вступает во взрослую жизнь и не понимает, куда двигаться дальше. Она задается вопросом, не придет ли все к тому, что через несколько лет людям останется «общаться голубями», но затем возвращает себя к мысли, что любая ситуация когда‑нибудь заканчивается.

В повседневной жизни блокировки Анна ощущает очень сильно. Ей уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов, потому что они один за другим переставали работать. Когда она выходит гулять и включает музыку, часто обнаруживает, что нужных треков в легальных российских сервисах просто нет. Тогда приходится запускать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Это настолько утомительно, что со временем она стала реже слушать любимых исполнителей: каждый раз проходить этот путь банально лень.

С общением, по ее словам, пока более или менее удается справляться. С некоторыми знакомыми они переключились на VK, которым она до этого почти не пользовалась – считает себя «зумером», не заставшим период его максимальной популярности. Пришлось привыкать, хотя лично ей эта платформа не нравится: при каждом входе в ленте всплывает шокирующий контент, вплоть до видео с насилием.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы электронные книги часто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать печатные издания, что существенно замедляет занятия. Доступ к специализированным учебным материалам стал гораздо сложнее.

Особенно сильно, по словам Анны, «посыпались» онлайн‑занятия. Учителя раньше нередко проводили бесплатные дополнительные разборы через Telegram, но из‑за ограничений эта система перестала работать. Началась путаница в приложениях: постоянно появлялись новые программы и мессенджеры, в том числе малоизвестные азиатские сервисы, и никто не понимал, чем именно пользоваться. В итоге у группы Анны теперь три параллельных чата – в Telegram, WhatsApp и VK, и каждый раз, чтобы просто уточнить домашнее задание или узнать, состоится ли урок, приходится проверять, какая из площадок в данный момент работает.

Анна собирается поступать на режиссуру и недавно получила список теоретической литературы XX века, который почти не смогла найти в легальном электронном виде. В крупных российских сервисах нужных книг нет, на маркетплейсах цены на бумажные издания сильно завышены. Ее особенно тревожат новости о возможном изъятии современных зарубежных авторов из продажи – иногда, говорит она, непонятно, успеешь ли прочитать то, что хочешь, прежде чем книга исчезнет из официального каталога.

В свободное время Анна в основном смотрит YouTube – следит за стендап‑комиками, часть из которых уехала за границу или ушла на российские платформы. Те, кто полностью перенес контент на Rutube, для нее фактически перестали существовать: она принципиально не пользуется этой площадкой.

По ее наблюдениям, ровесники хорошо разбираются в обходах, а те, кто младше, – порой еще лучше. Когда в 2022 году впервые ограничили TikTok, подростки младших классов массово устанавливали модифицированные версии приложения и делились инструкциями. Старшеклассники и студенты часто помогают преподавателям, пошагово объясняя, как пользоваться VPN, потому что многим взрослым это дается с трудом.

Анна вспоминает, как однажды осталась без рабочего VPN в центре города и не смогла открыть карты и написать родителям. Спас только Wi‑Fi в метро. После этого она решилась на «крайние меры»: сменила регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из Эстонии, выдумала адрес, скачала новые VPN‑приложения, которые затем поочередно переставали работать. В итоге семья оформила платную подписку на сервис, которым они пока пользуются вместе, но даже там приходится постоянно переключать серверы.

Больше всего ее угнетает ощущение, что для элементарных вещей нужно постоянно быть настороже. Еще пару лет назад она не могла представить, что смартфон может оказаться почти бесполезным – без связи, навигации и доступа к информации. Мысль о полном отключении интернета кажется ей особенно страшной.

Если же в какой‑то момент действительно перестанут работать все VPN и обходные решения, Анна считает, что большинство пользователей вынужденно перейдет в VK. Перспектива массового перехода в навязанные государственные приложения она воспринимает как «крайнюю стадию» ограничений.

Она слышала о призывах выйти на протесты против блокировок и remembers, что одна из преподавательниц прямо предупредила: лучше никуда не ходить. Анна считает, что подобные акции могут использовать, чтобы отследить активных несогласных. Большинство ее знакомых – несовершеннолетние, и это само по себе делает участие в протестах маловероятным. Она сама признается, что, скорее всего, тоже не решилась бы – хотя внутреннее желание высказать позицию у нее есть. При этом, говорит она, ежедневно слышит недовольство от людей вокруг, но им кажется, что протесты все равно ни на что не повлияют.

Размышляя о будущем, Анна говорит, что почти не может представить, где окажется через несколько лет. Она думает об учебе за границей не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности – цензуры в кино и литературе, ужесточения законодательства, лишения доступа к качественной информации. Одновременно она боится эмиграции в одиночку и не уверена, что за рубежом жизнь окажется такой, как ее обычно представляю.

Она вспоминает, как в 2022 году эмоционально реагировала на начало войны и спорила практически с каждым, кому казалось, что происходящее «оправдано». Тогда ей казалось, что большинство людей не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, она понимает, что это не так однозначно. Это чувство, по ее словам, все чаще перевешивает любовь к городу, языку и привычной среде.

Истории Марины, Алексея, Елизаветы, Анны, Егора и Ирины – лишь часть реальности, в которой живут российские подростки. Для них интернет – это не только развлечения, но и учеба, работа с информацией, поддержка связей с близкими и друзьями в других городах и странах. Блокировки, «белые списки», регулярные отключения мобильного интернета и давление в пользу определенных мессенджеров воспринимаются как покушение на базовые жизненные навыки.

Одни стараются полностью абстрагироваться от политики, другие мечтают уехать, третьи готовятся к жизни в условиях затягивающихся ограничений. Почти все они учатся обходить блокировки, настраивать VPN и прокси, помогать старшим пользоваться технически сложными решениями. При этом их объединяет одно чувство – тревога за будущее и понимание, что пространство свободы в сети продолжает сужаться.